загрузка...
Шрифт

Утро без рассвета. Сахалин

1234...124
Страница 1

УРОЧИЩЕ СКАЛИСТОЕ

Сюда Сеньку прислали сразу после операции, едва он встал на ноги. Адо-Тымовский леспромхоз нуждался в лесорубах. И, показав Мухе, как валить деревья бензопилой, как рассчитать угол и место падения дерева, закрепили за ним бригаду лесорубов, назначили Сеньку вальщиком леса — головой бригады.

Все — бывшие зэка. Все нынешние поселенцы. Ко всем сразу регулярно приезжали гости из Тымовского отделения милиции.

Завидев на реке лодку с двумя-тремя милиционерами, лесорубы предупреждали друг друга:

— Эй! Кенты! Мусора плывут! — этот крик знали даже лошади, старые клячи. Они вмиг забывали про усталость и работали из последних сил.

Вальщик… Сенька один со своей бензопилой должен был обеспечить работу пятнадцати мужиков и четырех лошадей — только на своем участке. Но нить тянулась и дальше — к плотогонам, потом к пилораме, затем к грузчикам порта, отправляющим лес на суда.

Один вальщик… Пила в руках сатаной кричит, бараном из рук рвется. Обжигают ладони нагретые ручки. Опилки из-под ножа в глаза летят. Слепят. Некогда их протирать. От дерева к дереву — бегом. Едва глянул, с какой стороны ветер тянет, куда дерево наклонилось, — и уже грызет березу или ель зубастая пила.

Ухнет дерево на землю со стоном, с криком. А к нему уже обрубщики торопятся. Каждый сучок, каждую ветку топором обтешут.

Живое дерево — под тихого покойника подгонят. Без головы-кроны, без рук-веток. Лежит ровнехонькое. Хлыстом его теперь зовут. И не успеют обрубщики отскочить от хлыста, как к нему слепая от мошкары и комарья кляча подходит. Тянет хлыст на разделочную площадку. Там его распиловщики разделают. Потом чокеровщики свяжут в пучки тросами. И старенький трактор «Нати» уже тянет пучки вниз к плотогонам.

Деревья… Каждое, предназначенное в спил, помечено засечкой. Сенька пыхтит около елей, берез, пихт. Срезает деревья. Они падают. А вальщик уже идет к другому дереву. Есть засечка на стволе — вали. Под конец дня бензопила, разогревшись, начинает барахлить. Нож пилы в стволе заедает — не выдернуть. Мотор глохнет. Слетает цепь. Руки гудят. Пила за день в стокилограммовую превратится. Ноги еле двигаются, но бригада торопит.

— Быстрее.

И снова кричит пила на все урочище. Каждое дерево железной руганью кроет. Ствол за стволом валятся на землю. Иные покуда повалишь — своей жизни не рад.

За день Сенька так выматывается, что даже усталые клячи сочувственно смотрят на него. Просоленная за день рубаха к вечеру коробом топорщится. Рад бы снять. Да комары загрызут.

Покуда доплетется до жилья, силы совсем исчезают. Нет их. И вроде он не человек, а тряпка, какой там ужин! Скорее спать. Во сне ему летят в глаза колючим снегом белые опилки. И руки сжимают; рукоятки пилы.

Но кто это за плечо трясет? Сенька еле продирает глаза.

— Встань, поешь, — зовет кто-то.

— Потом.

— Изведешься, — слышит он голос поварихи, старой женщины.

— Не хочу!

— Сенька!

И Муха ест с закрытыми глазами. Что? Неважно! Все едят. И он. Есть надо. Завтра все сначала.

Так шли дни. Утром он надевал выстиранные кем-то рубашку, майку. Благодарить некогда, да и кого? Кому нужна его благодарность?

А через три первые недели работы на участок приехали из милиции, Решили наведать поселенцев.

Муха сплюнул зло:

— Заботчики! Туды их!.. — И вышел из будки, окинув приехавших злым взглядом.

— Куда так торопишься? — остановил его чей-то голос. Сенька оглянулся. Увидел милиционера:

— От вас на край света сбежал бы, если б дорогу знал!

— Зачем так далеко? Ведь не забирать приехали, помочь хотим.

— Мне уже помогли. Спасибочки, — добавил он соленое слов: сквозь зубы. И ушел, не оглядываясь.

А на следующий день приехала на участок кинопередвижка, ночи лесорубы кинофильмы смотрели. Сенька спал. А мужики целую неделю вспоминали увиденное. И удивлялись, что милиция, а вот и же — порадовала.

Сенька целыми днями работал один и плохо знал, кто с ним в бригаде, что за люди. Некогда было знакомиться, на разговоры времени не оставалось.

На нижнем складе, что находился на берегу реки Тымь, вторая бригада плоты сбивала. Она тоже, как и остальные, зависела от работы вальщика.

И Сенька работал один на всех. С ним с одним обговаривались деланы под вырубку, размер сортиментов, расстановка на участке.

Муха говорил веско, доказательно. И начальство не решалось с ним спорить. Да и к чему? Сенька знал свое дело. И в бригаде его ценили за силу, умение работать, держать язык за зубами.

Случилось как-то, перепились мужики в день зарплаты. Все вповалку по участку лежали. Долго собирал их Муха в одну кучу. А утром устроил над ними расправу. Бил не щадя. Всех. Да так, что все пятнадцать против него не выстояли. В синяки и в шишки изукрасил.

А вечером беседу провел.

— С чего нажрались, падлы? С какого такого праздника? Иль мозги ваши завонялись и забыли, что вы не на свободе еще? Что за каждым нашим шагом лягавые следят? И за каждый промах норовят назад упрятать? Кому бутылка милей свободы — валяй с бригады! Но сам! Я предпочитаю валить лес. Кого засеку на пьянке еще — по-своему разделаюсь, как со своим врагом. Уж я найду, как того убрать, чтоб никто не подкопался. Из-за одного гнуса не хочу больше срок тянуть. Не думайте, что я буду вас из говна за уши тащить. Сами вляпаетесь, сами и вылезете, кто сможет. Но я никому из вас не помощник. Любого, кто после нынешнего дня ужрется — жмуром сделаю. Усекли?!

С того дня в бригаде пьяных не было. Боялись. И хотя народ тут собрался бывалый, все фартовые. Муху боялись больше милиции. А все из-за наколок, сделанных ему в молодости. В них-то бригада разбиралась. Их испугались больше, чем угроз.

  Следующая
дизайн сайта
ARTPIXE
rubooks.org