загрузка...
Шрифт

Утро без рассвета. Сахалин

Страница 16

В одночасье умерли.

Ель еще обрабатывали. Лапы ее пушистые на костре сожгли. Ох, и вспыхнули они. Ох, и загудели! На всю тайгу-матушку смертельный крик слышен был. Увезли елку, а рябину на месте умирать оставили. Не нужна она стала. Не сортимент. Не подошла по стандарту…

А это? Яровой наклоняется. Гнездо сойки. Пять яиц. Разбиты? Нет, люди здесь ветки жгли. Погубили и гнездо птичье. Пять соек. Их не будет. Они не успели родиться и окрепнуть. Человеку некогда было ждать. Некогда оглядываться. И погибли пять капель жизни. У тайги отняты.

Аркадий услышал тихий свист. Оглянулся. Это белка бельчат зовет в дупло. Ведь снова человек появился. Кто знает — зачем? Дупло-то чудом уцелело. Дерево оказалось непригодным. Вот и не срубили.

Зверек испуганно смотрит на Ярового черными бусинками глаз. Боится. Но свистит. Страх за детей превысил страх перед человеком.

Яровой медленно пошел дальше. Туда, где все отчетливее слышен голос бензопилы Мухи.

«Надо понаблюдать его со стороны. Самому. В одиночку. Чтоб никто не мешал», — подумал Аркадий и подошел сбоку. Отсюда ему хорошо видно Сеньку. И второго, вчерашнего мужика.

Они работали молча. Один — пилой, второй — топором. Но оба похожи друг на друга. Как человек и тень. Они неразрывно связаны друг с другом.

Вальщик переходил от дерева к дереву, едва глянув на зарубки. Тут же к поваленному дереву подскакивал второй мужик. Взмахи топора короткие, удары — сильные. Ветки тут же ложатся замертво. Несколько минут, и хлыст готов. За это время Сенька свалил еще одно дерево. Быстрее к нему. Передохнуть некогда. На каждую ветку по одному удару топора, по одному выдоху, по одному взгляду. Обработал — быстрее к следующему. Вон какая ель! В два добрых обхвата. Покуда ее обработаешь! Но мужику не внове. Топор в руках звенит, мелькает так, что не углядишь. Лапа за лапой, как перерезанные жилы обрываются. Минуты… И ель вхлыст превратилась. До безобразия голый.

Едва обрубил верхушку, бегом к другому дереву. Береза — с нею легче управляться.

Сенька уже ольху валит. Та кричит. Пила не слышит. От дерева к дереву торопится.

Но вот кляча подошла. Развернулась к дереву послушно. К комлю стала. Парень закрепил четыре хлыста. Хотел погнать лошадь. Но Сенька остановил.

— Постой!

Парень придержал кобылу.

Бригадир обрубил березовую ветку. Всунул лошади в уздечку.

— Ходи кралей, — хохотнул.

Парень молчал. У бригадира свои причуды. Спросить испугался. Еще облает. А Сенька, взяв у мужика топор, сделал какие-то зарубки по стволу и, повернувшись к парню, сказал:

— Езжай.

Лошадь, поднатужившись, сдернула хлысты. Поволокла их по дороге.

Яровой пошел следом, неподалеку. Не выпуская из вида лошадь. Ведь все остальные кобылы шли без веток. Это он уже заметил. И решил нагнать парня и клячу. Ведь от деляны они ушли уже далеко.

Парень удивленно глянул на приближающегося следователя. И поторопил лошадь. Та не отреагировала. И Яровой, нагнавший парня, теперь шел совсем рядом, бок о бок.

— Сколько ездок успеваешь делать за день? — спросил Яровой.

— Как и все.

— А как — все?

— По три.

— В пересчете на кубометры — сколько?

— Двенадцать кубов. Иногда пятнадцать.

— Все вместе — пятьдесят кубометров? — уточнил Аркадий.

— Да. На лошадях.

— А трактор сколько ездок делает?

— По пять.

— А сколько он дает кубометров сплаву?

— Тракториста спросите. Я не знаю, — ответил парнишка.

Так. Выходит, что только на лошадях Сенька за месяц вывозит полтора плана. А если учесть трактор? Он один берет за один раз столько, сколько все четыре кобылы. А если это умножить на пять? То тут не менее как еще полтора плана. А всего три! Вот оно что! А прораб говорил, что Сеня выдает по тысяче — тысяче двести кубов! «А куда же идут остальные? Верно неспроста защищал»! — подумал Яровой и спросил парня:

— А зачем ты кобылу веткой украсил?

— Мошкару отгонять. Заедает.

— Чего ж не отгоняешь?

— Устал сегодня.

— Давно в этой бригаде работаешь? — спросил следователь.

— Два года.

— Как зарабатываешь?

— Хорошо. Не жалуюсь.

— Больше, чем возчики в других бригадах?

— Конечно! Мы же до самой ночи работаем. В любую погоду. Потому и получаем лучше.

— Понятно. А бригадир тебя не обижает?

— Нет! Он своих не обижает. Никогда. Если кто к нему цепляется, или к нам — тогда да!

— Ну, и как он с этими чужими расправляется?

— Ох, матом как зарядит! Он может целый час материться и ни разу не повторится.

— Ты мне эту ветку дай на память, — потянулся Яровой к ветке, продетой в уздечку.

— Нет. Не дам.

— Почему?

— Лес вот рядом. Любую ломайте! А эту не трожьте! — остановил парень лошадь.

— А чего ты ее жалеешь? Ведь она кобыле только мешает.

— Ничуть не мешает. Идет себе спокойно. И ветка не помеха ей.

— Оно и верно, вроде здесь мошкары меньше, — согласился Яровой и глянул на зарубки, сделанные рукою Мухи. На стволе была четко обозначена стрела, острием направленная к комлю. Рядом стояла обычная засечка, сделанная топором. Что бы это могло означать?

ПОКУШЕНИЕ

Когда они подошли к нижнему складу, плоты еще не были спущены на воду. От вчерашних штабелей не осталось и следа. Все бревна были сбиты в плоты. И плотогоны ждали, когда будет готов последний плот.

Яровой искал глазами Беника. А тот стоял неподалеку, возле катера и внимательно смотрел на лошадь, только что приехавшую с деляны. Он неожиданно для Ярового подошел к лошади, бегло оглядел бревна и, взяв под уздцы, сам подвел кобылу к сборщикам. Отцепил хлысты и, вернув лошадь парню, сказал ему что-то. Тот отстегнул грузовое седло. Сел в охлюпку на кобылу. И погнал ее с гиком на участок.

  ПредыдущаяСледующая
дизайн сайта
ARTPIXE
rubooks.org